К ночи ветер стал стихать, а на другой день осталась лишь небольшая пурга-поземка. Вчера во время кормежки Осман из моей упряжки нас удивил. Пока мы вскрывали банки и разрубали корм на куски, все собаки почтительно сидели кругом и ждали раздачи. Осман попытался было украсть кусок раньше, без разрешения, за что и получил по носу рукояткой ножа.

Обидевшись, он ушел в сторону, лег в камнях и больше не подходил, несмотря на зов. Утром во время запряжки у саней его не было, а все попытки подманить или поймать так и не увенчались успехом. Упрямый пес не хотел ни за что подойти.

Решили его тут и оставить: если вздумает, пойдет за упряжками, если нет, пусть лежит, пропадает с голоду. Все равно пес он старый, тянул очень плохо и обычно через 10—15 км после выезда бежал уже через силу, даже не натягивая лямки. Запрягли, тронулись, а Осман, как лежал в стороне, так и остался, даже не поднял головы и не посмотрел, как мы поехали.

Непонятная история: может быть чувствуя свою старость, а пес, судя по зубам, был очень стар, и приближающуюся смерть, собака решила остаться, чтобы ускорить свой конец, или ей надоело работать без конца, и она просто забастовала, или тут были какие-то другие неведомые собачьи побуждения. Проехав километра три, я заметил примерно в ? км на склоне берега пасущегося оленя. Он стоял к нам спиной и спокойно кормился, добывая скудную пищу передним копытом из-под плотного снегового забоя.

Стоявшие кругом глыбы гранита, — продукт морозного выветривания коренных выходов, обнажающихся по берегу и в сопках повсюду, — делали животное мало заметным, так как и по цвету и по очертаниям тела сзади он был очень похож на один из гранитных столбов. Сходство было столь большим, что Ушаков мне не поверил и отказался идти вместе стрелять. Подкравшись из-за крутого склона, я подполз, пользуясь прикрытием камней, еще ближе, метров на восемьдесят и, уверенный в успехе, приложился и выстрелил.

Олень, стоявший в это время боком, круто повернулся ко мне головой и снова стал неподвижно. Это было очень странно. Не только олень, «но даже и гораздо более смелый медведь после выстрела пускается наутек.

Здесь же осторожное обычно животное после выстрела стояло и совсем не думало бежать. Поспешно послав новый патрон из магазина карабина в ствол, я вновь прицелился потщательней и выстрелил снова. Однако поземка успела уже сильно залепить в это время глаза и особенно очки, так что выстрел был явно неудачен.

Остальные три дали те же результаты. А олень все стоит! Что за чорт?

Прямо наваждение. Спешно вернулся обратно, так как патронов запасных не было, и, опасаясь из-за поземки снова промазать, предложил пойти Ушакову, который теперь в олене не сомневался. Охотник подполз, моим путем, выпустил целую обойму, но с таким же успехом, что и я. Пурга и тут сделала свое дело.

Теперь настала очередь Георгия Алексеевича бежать за патронами к нарте. Тут уж мы оба решили рассеять колдовство во что бы то ни стало. Привязав покрепче собак и набив карманы патронами, вновь пошли подкрадываться к завороженному зверю, но когда взглянули из-за прикрытия, его на месте уже не было.

Судя по следам, олень пошел, но не побежал вглубь острова на север. Крови нигде не было видно. Пройдя по следу около километра, опечаленные, мы уже собрались вернуться, как увидели за ближайшим бугром впереди шевелящиеся рога.

Осторожно подкравшись, дружно дали залп, и злополучный олень, наконец, растянулся мертвым. Осмотрев убитого зверя, обнаружили кроме последних двух пуль еще третью, пробившую морду в основании носа. Это и было причиной столь странного поведения животного.

Первая же моя пуля, попав в носовые черепные кости, не убила, но парализовала обоняние и, возможно, повредила зрение, почему олень и топтался на месте, не ориентируясь в опасности. Остальные пули, выпущенные впопыхах, пролетели все мимо, кроме двух последних.