Олень оказался самцом с уже начинающими отрастать молодыми рогами и сильно линяющей шерстью. Передние копыта основательно стерты. Видно, добывание здесь корма вследствие плотного снега представляет значительные трудности. Тощий страшно.

Не только подкожного, но даже и внутреннего сала на брыжжейке почти совершенно нет. Взяли мясо, голову для коллекции, шкуру же бросили, так как она никуда не годна. Лагерем стали за мысом Мессера, пройдя всего из-за поземки и канители с оленем 17,3 километра.

Здесь, судя по заструге, ветер дул прямо с востока, между тем как на предыдущей стоянке он бушевал все время с северо-востока. Ночью поземка окончательно утихла, так что утро наступило ясное и солнечное. Едем по-прежнему, близко прижимаясь к берегу.

Однако дорога легче прежней, бродного рыхлого снега нет нигде. На земле довольно много песцовых следов, нередко попадаются оленьи, а у мысов в море частенько и медвежьи. Видели чаек-бургомистров, впервые в этом году.

Лагерь разбили, пройдя 30,1 километра. Ночью вновь началась пурга, продолжавшаяся и следующий день. Мы было уже приуныли, думая, что это опять затянется на 3—4 дня, но, к счастью, опасения оказались неосновательными.

Через сутки пурга кончилась. Двинулись дальше и, пройдя 14,8 км, достигли мыса Евгенова. Здесь будет дневка, так как нужно определить астрономический пункт.

Мыс образует низменную галечную косу, далеко вдающуюся на юг в море. Торосоватые льды видны до пределов видимого горизонта и подходят к берегу, образуя прибрежную гряду нагромождения. Кроме того и на земле имеется окаймляющий вал до метра высотою из галечно-песчаного материала.

Таким образом на всем протяжении пролива Вилькицкого от мыса Неупокоева до мыса Евгенова льды в море торошены чрезвычайно сильно, по меньшей мере полосой шириною километров десять. Пробраться через них не только на собаках, но даже пешком дело невыполнимое. Поэтому нет ничего удивительного, что участники экспедиции Р. Амундсена зимою 1918/19 года попасть на Северную Землю не смогли.

Как только пришли, немедленно разложили приколы, крепко их укрепили и привязали к ним собак, так как здесь всюду и в море и на берегу много свежих медвежьих следов. После этого принялись за устройство лагеря. Только я начал раскладывать радиостанцию, чтобы установить, как подошел Ушаков и говорит: «Бери винтовку, идет к палатке медведь».

Винтовка лежала тут же на санях в чехле. Вытянуть ее было делом нескольких секунд. Присели за сани и стали ждать.

Медведь шел с моря смело на нас, но по временам останавливался, вытягивая шею, должно быть, чтобы лучше разобрать, что там такое, и внимательно принюхивался. Усталые собаки, свернувшись клубками, лежали цепочкой одна за другой и спали. Ни одна не поднимала головы.

Возможно они-то, чернея, как лежащие нерпы, и заинтриговали зверя. Подойдя метров на пятьдесят, медведь скрылся за береговым валом и начал подползать из-за прикрытия, по временам осторожно выглядывая. Ясно: он подкрадывался к нам, принимая нас за свою добычу.

Ушаков шепчет: «Как высунется, стреляем, а то кинется и может покалечить собак». Два выстрела прозвучали почти одновременно, как только зверь начал опять выглядывать. Он вздыбил, опрокинулся навзничь и кинулся наутек, но, пробежав метров сто, свалился, получив еще несколько пуль.

Оказался крупным и упитанным самцом. В него попали все наши выстрелы. Первые две пули, пронизав грудь, вышли между лопатками и были безусловно смертельны, а он все же побежал.

Мясо, пока не замерзло, отделили от костей и нарезали на порции, по полтора-два килограмма каждая. Вышло 80 кусков или пять полных кормежек, да кроме того досыта собак накормили. Шкуру бросили за невозможностью вывезти.

Пасмурно, с востока ползут низкие тучи, все время закрывающие солнце.